Во-вторых, действие происходит непонятно где и когда. В-третьих, герой то ли положительный, то ли отрицательный: мало говорит, много крушит инопланетные челюсти и куда угодно проберется, прикинувшись кем угодно. ТАКОЕ у НАС не переведут. Разве что лет через тридцать, когда книжка состарится и преобразуется в классический образчик чего-то там. Чтиво, мол, и есть чтиво! Вот Марееву и нужно чтиво после двусменного коловращения. И не через тридцать лет. Осилит Мареев, осилит! Какой же итээр, работающий на импортной технике и мучимый специальной аппаратурой, языка не знает! Заодно и практика. Потому, кстати, он предпочитает чтиво, а не зриво. ("Что ты маешься со словарем! - теребил Гридасов. - Про этого Бэда уже фильм успели снять! По "видикам" вторую неделю кассета в городе бродит. Хочешь отведу? Есть к кому!"). Нет, любопытно, конечно, как такое можно снять. Но сначала чтиво, потом зриво. И то если время будет. Это ведь надо идти к кому-то, высиживать, хлебать леденящий душу чай десятой разбавки в ожидании того, кто еще должен подойти, и сразу начнем... Лучше уж дома, одному, в тапках, с куском колбасы.

Уже близко. Сейчас, сейчас. Пара кварталов. Уже ХРУЭМ ПРСТ. Добрался!

- Художественное Руководство Умственно-Эмоциональных Меньшинств! предположил Мареев вслух.

- Педагогический Реабилитационный Суггестивный Трест... Тамбур... Тупик...

- Он и так и сяк пытался расшифровать ХРУЭМ ПРСТ. Каждый раз. И чем далее, тем идиотичней получалось. Он произнес очередную вариацию в полный голос, продолжая борьбу с полнолунием, биоритмами, минусами.

Дом действительно был рядом, опаска растворилась, и Мареев оглянулся: еще примут за сумасшедшего или за хулигана.

Далеко позади, у "Мебели" в переулок шарахнулась сухопарая тень, сверкнув лунным бликом на кожаном плаще. Дом был уже близко, а "Мебель" далеко. И Мареев храбро протрубил в сложенную трубочкой ладонь:

- Йо-хо-хо! И бутылку брома! - угрожающе помотал сумкой с увесистым Ящиком.