Я двинул ему в морду со всей силы, на какую был способен. Думаю, что выбил ему как минимум пять зубов, а может, и больше. Не удивлюсь, если сломал ему челюсть. Меня словно какая-то пелена окутала, я не помнил себя от ярости. От удара он шмякнулся в свое кресло и откатился назад, ударившись о стену. Он сидел и смотрел на меня выпученными глазами, очки свалились, по подбородку текла кровь, а я выдавал ему тираду минуты на четыре. Если бы не это кресло на колесиках, я бы, наверное, продолжал его избивать. Но так он оказался уже далеко от меня, и к тому же между нами был стол, так что я ограничился словами. Я даже не помню, как именно его крыл, но, кажется, так я не ругался ни разу в жизни. Потом я вышел на улицу, сел в машину и поехал на запад. Перед выездом из города, правда, я останавливался дважды — один раз у банка, чтобы снять деньги со счета, а другой раз у почты, чтобы написать и отправить Маргарет письмо, в котором изложил ей все, что о ней думаю. Затем я отправил еще несколько таких писем — тем, чьи адреса смог вспомнить.

— И с тех пор ты так и едешь в одном направлении?

— Именно. Как видишь, тебе хватило 18 лет, чтобы понять, что с тебя хватит, а мне понадобились все 50.

— По-моему, есть разница. Что ты будешь делать, когда доедешь до побережья?

— Понятия не имею, Бетти, и какая на хрен разница!

— Но надеюсь… Пит, ты ведь не собираешься покончить самоубийством?

— Ну нет. Это всегда успеется. Я послал их всех в задницу не для того, чтобы сразу же загнуться. Я теперь свободен и намерен этим пользоваться. Знаешь, позавчера я подтерся стобаксовой купюрой. Но это было глупо — туалетная бумага намного удобнее. Вещи надо использовать по предназначению. Если бы человек был предназначен для смерти, к старости он бы обрастал гробом, как краб — панцирем. Как тебе эта мысль, Бетти?