- А, привет! - сказал сын обрадованно. - А я уж думаю, куда ты запропал. Мать звонила из своей Тьмутаракани - я сказал, ты еще не пришел.

- Правильно сказал, - одобрил Постников. Он был едва живой от усталости. - Всегда говори правду.

Сын довольно хохотнул.

- Как она там? Что говорила?

- Здорова... Куда пиджак? Пиджаку на вешалке место, он же так форму теряет!

- Плевать, пускай теряет... Что мама сказала?

- Командировку ей продлили, - сказал сын, аккуратно увешивая на вешалку постниковский пиджак.

- Надолго?

- На неделю.

- Ничего себе! Почему?

- Да я толком не понял... некогда было вникать, знаешь.

- Ясно.

- Мясо там еще осталось, мы не все съели. Так что ужинай.

- Спасибо. Мне мама ничего не передавала?

- М-м-м... Что-то она такое говорила, погоди...

- Вспомни, пожалуйста, - Постников в одних трусах плюхнулся в кресло у раскрытого настежь окна. В окно заглядывали молодые березки, любовно посаженные жильцами лет десять назад. Мне тогда было сколько Свирскому сейчас, подумал Постников и с омерзением провел ладонью по своему влажному животу. Живот был небольшой еще, но уже трясущийся и какой-то голубоватый - такого цвета, наверное, будет синтетическое молоко, когда всемогущая наука подарит его людям. Постникову смертельно захотелось, чтобы жена передала ему нечто бессмысленно лирическое, десятилетней давности. А еще лучше - двадцатилетней. Например: я ужасно соскучилась, без тебя уснуть не могу, а если задремываю - вижу тебя во сне... И чтобы Павка вспомнил.

- Из башки вон, - сказал Павка. - Слушай, я уйду сейчас.

- Куда?

- К Вальке. У него дээсовская выставка на квартире сегодня. Социальные акварели.

- Когда вернешься?

- Да я, может, не вернусь. Ты ложись, не жди меня. А! - Павка хлопнул себя по лбу. - Велела белье не занашивать. Если, говорит, сами простирнуть не соберемся, складировать в таз под раковиной - приедет, обработает. А то, говорит, никакой отбеливатель не возьмет.