- Кошмар, - сочувственно сказал Постников. - А окно занавесить нельзя было?

- Какой ты глупый, Димка. Я занавесилась, я забаррикадировалась, я подушкой накрылась - они все равно режут, и мозг, я так и чувствовала, слоится, как от маленьких ножичков, на сегменты. Такие маленькие невероятно острые ножички, как во сне жены Петепра, помнишь, в "Иосифе"?

- Кого?

- Дима! Ты так и не читал Манна? Ты должен немедленно наконец прочесть Манна! Обещай мне!

- Обещаю, - сказал Постников.

- Я верю... И вот в какой-то момент мне показалось, что ночи мне не пережить, понимаешь? Я не вставала сегодня, лежала, читала и ждала тебя. Или хотя бы твоего звонка. Я еще жду.

- Манна читала?

Она легонько засмеялась.

- Переписку Ходасевича.

- И в институт не ходила?

- Боже, ну какой институт. Я позвонила Маняше...

- Имей сто друзей. И сто подруг...

- Ты все шутишь. Меня восхищает твоя способность при любых обстоятельствах шутить, и так естественно, что действительно все невзгоды кажутся пустяками...

Постникова, распарившегося на улице, начало теперь неприятно познабливать у раскрытого окна. Но он боялся сказать, что мол, прости, подожди секунду, я рубаху накину - Анна могла тут же произнести замкнувшимся голосом: "Извини, я не буду тебе мешать", опять бросить трубку, а потом кукситься месяц или два и только где-нибудь к первому снегу сообщить: "Знаешь, когда ты не захотел разговаривать - помнишь, летом? - я ощутила вдруг, что какая-то ниточка порвалась..." Постников подобрал под себя ноги и прижал локти к бокам.

- У нас теперь собака.

- Какая собака?

- Бедлингтон. Удивительный щенок, нежный, норовистый, умница. Дочка захотела собаку, и я не могла ей отказать. Должен же у девочки быть хоть один друг среди всей этой своры факультетских приятелей.