Он пригубил бокал. Уголками глаз я наблюдал, как Майк Скофилд все больше и больше склонялся над столом. Его рот был приоткрыт, а маленькие глаза в упор смотрели на Ричарда Пратта.

-- Нет. Я был неправ. Это не "Тальбо". От "Тальбо" хмелеешь немного быстрее, чем от этого; букет на поверхности интенсивнее. Если это 34-й год, как я предполагаю, то это вряд ли "Тальбо". Гм... Дайте-ка подумать. Не Бейшевель, не Тальбо и все же так похоже на них, так близко по вкусу, что виноградник, собственно, должен находиться где-то посередине. Та-ак, какой же это может быть?

Он медлил, и мы смотрели на него, затаив дыхание. Каждый из нас, даже жена Майка, наблюдали сейчас за ним. Я слышал, как служанка на цыпочках подошла к буфету за моей спиной и, чтобы не нарушать тишины, очень осторожно поставила на него блюдо с овощами.

-- А-а! -- воскликнул вдруг Пратт. -- Все ясно! Да, кажется, я догадался.

Он выпил последний глоток вина. Затем, с еще поднятым на уровне рта бокалом, повернулся к Майку, улыбнулся -- вкрадчивой, маслянистой улыбкой -и сказал:

-- Если хотите знать точно, наш малыш -- это "Шато Бранейр Дюкрю".

Майк сидел, весь замерев.

-- А именно: 1934 года.

Мы все смотрели на Майка и ждали, когда он повернет бутылку в корзине и покажет этикетку.

-- Это ваш окончательный ответ? -- спросил Майк.

-- Думаю, что да.

-- Ну, так что же -- да или нет?

-- Да.

-- Какое, вы сказали, название?

-- "Шато Бранейр Дюкрю". Славный виноградничек. Добротное старое хозяйство. Неплохо мне знакомо. Как это я сразу не догадался.

-- Давай, папа, -- сказала Луиза, -- поворачивай бутылку, чтобы мы могли увидеть название. Меня ждут два моих дома.