Всякий раз, когда мне приходилось вспоминать супругу, на меня накатывала грусть. Машенька моя. Мы были совсем стариками, когда началась эпидемия. Мне доставляло такую радость смотреть, как она снова становится молодой, как ее утратившее былую красоту тело наливается силой, делается упругим, как крепнет грудь, бедра. Сначала мы потеряли внуков, потом один за другим ушли наши сын и дочь. Она была моложе меня на четырнадцать лет. Я до последнего держался, не отдавал ее в Дом младенца. И она умерла у меня на руках. Последний вдох, и ее не стало.

– Осокин, – ответил Владик. – Читал?

– Нет, не читал.

– Ну и ладно, – нахмурился он, – может, еще почитаешь. Главное, не терять надежду. Так, ведь?

– Точно, – я улыбнулся. Заметил, что один мальчуган вверху на тропе заваливается назад – не может удержаться под тяжестью рюкзака, кинулся вперед и успел поддержать его.

До места оставалось еще два часа пути. Все это время я помогал мальчишке, ведь ему минуло уже пять лет – такой путь в одиночку он ни за что не осилил бы…

Университет представлял собой огромное многоэтажное здание, раскинувшееся высоко в горах, словно древний замок какого-нибудь мифического великана. На шпилях, разрушая сказочную иллюзию, торчали уши параболических антенн, стояли шары наблюдений за погодой. Для того чтобы найти вход, нам пришлось идти не меньше километра по периметру, вдоль высоченной ограды в два роста взрослого человека.

Дверь открыл паренек лет девяти от роду.

– Проходите, – проговорил он по-английски, – пожалуйста, на регистрацию.

В зале, куда мы прошли, было уже полным-полно народу. Четырех-, пятилетние малыши и ровесники Владика Осокина – двадцатилетние, пока еще крепкие ребята, те, кто останется на последнем берегу, когда всех нас не станет. Шла регистрация участников конгресса. Мы влились в общую массу.

К моей радости, мне достался номер с Владиком Осокиным. Я успел проникнуться симпатией к этому мрачноватому, еще совсем взрослому человеку.