Нет, как он струсил тогда, никакие записи не могли зафиксировать. Этого никто не мог и не может знать. Да и не струсил! Просто в момент, наверное, этой самой гиперпульсации, будь она проклята, его обожгло: все, конец, никакая высота не спасет! – и тело само, вдруг вспомнив противозенитные рефлексы, дернуло вертолет в сторону и вверх, вверх, вверх… Наблюдение прервалось минут на шестнадцать, но это не имело никаких последствий, потом он вернулся. Да, струсил, черт вас… а кто бы не струсил? Вы? Нет, даже если пронюхали – упреков не приму!

Спокойно, Коль. Как они могли пронюхать? Эти отвратительные шестнадцать минут тебе до смерти носить на дне совести, как и многое другое – но молча носить, молча…

Гийом поставил скромную снедь на ромашку, с видимым удовольствием уселся, вытянув ноги.

– Красота, – сказал он, глядя вдаль.

– Да, – осторожно согласился Коль.

– А за горизонтом море… Пора бы уже искупаться в настоящей воде, Коль.

У Коля даже ладони вспотели от вожделения. Море…

– А что Ясутоки? Разрешает?

– Конечно. Он тоже полетит.

И только-то? Очередной эксперимент придумали над моим телом – и такие политесы!

– Выездной медосмотр? – со злобой спросил Коль. – Нет, не хочу. У меня еще лимфоидная конвергенция не завершена. Лучше в бассейн.

Гийом сделал задумчивый глоточек из бокала.

– Странная штука – разговор, – вдруг проговорил он.

Коль опять насторожился.

– Почему?

– Каждый человек – чрезвычайный и полномочный представитель себя в этом мире. Несменяемый. Пожизненный. Послы враждебных государств только и знали, что врать друг другу, только и норовили обмануть и урвать. А если цели и интересы государств совпадают, тогда как?

Ему что, пофилософствовать больше не с кем? Какое отношение…

– Тогда подписывают союзный договор, – ехидно сказал Коль.

– А когда договор уже подписан?

– Тогда начинают его потихоньку нарушать.