Машина, которой предстояло перенести меня обратно в мир живых, была, в отличие от дома, вполне в стиле фильмов о Франкенштейне: какие-то коленчатые трубы, блестящие металлические шары с подведенными проводами, гигантские катушки соленоидов, внушительного вида рубильники, круглые приборы с циферблатами, похожие на манометры… Впрочем, я понимал, что этот стиль порожден единственно представлениями Остермана; покинь он землю в мое время, я увидел бы пульт с огоньками, компьютерный терминал с принтером и прочую атрибутику конца ХХ столетия.

Я лег на жесткое ложе в центре этого сооружения. Остерман застегнул на моих руках и ногах браслеты, к которым тянулись многочисленные провода; еще более богатый проводами обруч был водружен на мою голову.

— Счастливого пути, — сказал Остерман, берясь за рукоять рубильника. — Помните о нашем уговоре!

У меня в последний раз мелькнула мысль, что все еще можно остановить. Даже если все пройдет благополучно — возрождение в чужом теле означает массу хлопот. У этого тела есть знакомые и родственники, о которых мне ничего не известно; более того, нет никакой гарантии, что я попаду в англоязычную страну. Хуже того — к его нынешнему хозяину могут быть претензии у полиции… что, если я очнусь в тюремной больнице? Вот была бы ирония судьбы!

Но это унылое посмертное существование успело осточертеть мне за несколько недель. В конце концов, на земле я рисковал постоянно, и этот риск был более существенным. И потом, стать первым вернувшимся с того света — это впечатляет…

Остерман перекинул рубильник. Установка загудела. Раздался электрический треск; между блестящими шарами засверкали маленькие молнии. В воздухе разгоралось яркое сияние; я закрыл глаза, но света не стало меньше. По телу разлилось щекочущее тепло; гудение достигло высшей точки, и на какой-то момент мне показалось, что я разлетаюсь на тысячи кусков. Затем все кончилось.