«Если это и есть небесный Иерусалим, то рай устроен куда более технократично, чем полагают священники, — подумал я. — Впрочем, узнав, что такой, как я, попадет в рай, они и вовсе позеленели бы от злости.»

Словно в ответ на эту мысль я заметил, что направление моего полета изменилось. Я по-прежнему падал вниз, но меня явственно сносило все больше и больше в сторону. Я не боялся разбиться при падении — было бы слишком нелепо умереть во второй раз — но, по мере того, как скорость бокового дрейфа все увеличивалась, это начало меня беспокоить. Пока внизу мелькали бесконечные крыши, сады и парки города, я еще мог тешить себя мыслью, что меня просто доставляют в нужный квартал — но вот дома поредели, стали попадаться пустыри, а меня несло все дальше и дальше. Теперь я уже не падал, а медленно снижался, словно самолет на бреющем полете; но место приземления, судя по всему, было еще далеко. Промелькнули предместья; внизу проносились холмы и перелески. Несколько раз я пролетал над небольшими городами и деревнями — в отличие от большого города, они не были отмечены печатью эклектики; попадались фермы с обширными квадратами желтеющих полей и одинокие особняки в старинном стиле. Я заметил, что постепенно становится темнее; если город был залит светом летнего полудня, то над местами, где я летел теперь, день клонился к вечеру.

Растительность внизу становилась все более чахлой; исчезли деревья, травяной покров распадался на все более редкие островки, лишь уродливые ветви колючего кустарника еще поднимались над глинистой и каменистой почвой. Сгущались сумерки; теперь я отчетливо видел, что впереди еще темнее, сзади же, там, где остался город, все еще виден был свет. Скорость полета замедлилась, но меня по-прежнему несло в пустыню и в темноту, и я окончательно убедился, что мои мысли о рае были очень преждевременными.