Напившись, он благодарно кивнул, затем снова попытался встать. Обладатель рваных перчаток вернул кружку на прежнее место и поддержал старика за плечи. Вдвоем они добрались до соломы, кое-как сокамерник усадил старика на нее, прислонив к стене.

Потом опять забрался на полку и уже оттуда спросил ленивым тягучим голосом:

— За что посадили?

Этот, вполне резонный вопрос породил в старике целую бурю чувств. Он попытался подняться — это у него не получилось, и он снова рухнул на солому, яростно мотая головой и тихонько рыча, словно пойманный зверь, увидевший своих добытчиков.

— Ладно, ладно, — успокаивающе проговорил человек на полке. — Отдохни немного, потом расскажешь.

Он зевнул, ноги в дырявых сапогах скрылись из вида, и очень скоро с полки донесся храп.

Старик закрыл глаза и попытался успокоиться. В конце концов, не к лицу ему — ему! — вести себя, как какой-то простолюдин. Но он знал, что это слабое утешение, к тому же, весьма далекое от действительности. Потому что сейчас, после всего, он был именно простолюдином — и ничем больше. Ах да, еще самозванцем!

Перед глазами сами собою возникли грязные лица, перекошенные то ли от злобы, то ли от страха; в воздух взлетели камни, и криком хлестнуло по ушам: «Самозванец! Глядите-ка, великий Мерлин вернулся! Ну, зачаруй нас, преврати в мерзких жаб! Не можешь? Глядите, он не может! Камнями его, камнями, пускай знает, как хаять великое имя!»

И так было почти везде. Почти на всем пути к столице. И только здесь, в городе, за спиной внезапно выросли стражники, заломили руки: «В тюрьму его! В тюрьму!»

Он мог бы прикинуться нищим, но после того, первого раза, когда над ним смеялись, что-то щелкнуло внутри, ощутимо и громко, и он уже не был способен пересилить собственную гордость. Наверное, причиной этому был ядовитый крик в спину: «Если ты нищий, то и будь нищим, а не суйся в Мерлины! Иначе станешь, как и Мерлин, — мертвым!»…