А под Ганиной постелью присел, ни живой ни мертвый, превращенный Петрик в трусливом заячьем теле.

Он дрожал, дергал носом и проклинал все, что знал на свете: Ганьку за то, что подбил обменяться, зайца за то, что лежит в чистой кровати, а он тут в грязи, в паутине, и чихнуть не смеет: услышит Плакида, возьмет да в сметане зажарит.

Сердится Петрик и на тетю, и на дядю, и на няню: "Значит, они меня никогда не любили: сменил шкурку - узнать не умеют".

И превращенный заяц тоже метался в тоске по чистой Петриковой кроватке: "Ужель всегда буду мальчиком! Есть горячее, умываться холодной водой, чистить зубы - все страшно!"

- Дай, Петринька, ноготки остригу, - идет няня с ножницами, а превращенка ушами задвигал, нос сморщил и шасть под кроватку!

Душа ведь осталась заячья: чуть что, сейчас задрожит, будто студень.

- Ай, ай, ой, ой, как он вдруг изменился, - заплакала тетя Саша.

- Розог ему, розог, пусть только будет здоровым! - сказал строго дядя.

Одна только нянюшка ничему не дивилась: дитя растет, все это к росту.

VI

Ночью сполз Ганя кое-как с постели и вместе с зайцем-Петриком прокрался к духовке Духовика вызвать. Вот уже на луковку-Двоехвостку насадил макароны, проткнул дырки для рук и положил в духовой шкаф. Еще карамельку Ганя прибавил, не пожалел, только бы Духовик объявился.

Вдруг бежит котик Ромка, мяучит:

- В детскую дверь на ключ заперта, нету выхода, не разменяться теперь превращенкам!

Всхлипнул Ганя, а зайчик-Петрик подумал: "Съедят меня в жирной сметане!" и упал с горя в обморок. Лапки вытянул, рот разинул, лежит неживой под скамейкою.

Котик с Ганькою, оба в слезах, взялись перед печкою за руки и сделали вызов.

Злой выскочил Духовик, хмурый; вместо обычной команды "стройся" как чихнет черным дымом!

- Знаю, знаю, - ворчит, - мальчик с зайчиком разменяться не могут из-за умных старших людей. Двери заперли, ключ в карман положили.