— Он подобен червяку, забившемуся в глубокую нору, — заметил, прерывая трапезу, орел.

Рык льва был похож на человеческий смех.

— Заратустра уже говорил это.

Орел не обиделся. Он знал, что у него не очень глубокий ум, зато сильные крылья и острые когти. Поэтому он сказал:

— Пусть мои когти будут подобны уму Заратустры.

Маг усмехнулся и вновь погладил его голову, рождая во льве нездоровую зависть.

— Орлу бы занять престол. И не потребовалось бы никакого Заратустры, чтобы двинуть медночешуйчатые легионы на север, запад и восток.

— Я без тебя — ничто, — заметил орел.

— Как и я без вас, друзья мои.

Заратустра обратил внимание на то, что лев лежит обиженный и погладил его гриву. Лев улыбнулся.

— Я принес этому червяку на блюдечке силу, власть, волю, а он променял их на кисейные юбки. О Космос, как можешь ты выносить человека, отвергающего силу ради женских бедер, а власть — ради сонного существования! И ладно, если бы это было спокойствие философа, ведь неизбежно грядет тот день, когда философ породит гневную бурю, но ведь то спокойствие жирной бабы в бархатных штанах, которую природа по ошибке наградила мужскими признаками. И был там еще один. Он весьма мудр. Даже я не откажу ему в мудрости. Но он боится войны и жаждет мира, не понимая, что любой мир есть лишь средство к новой войне. Так показалось мне.

— Ты говоришь о сановнике, что правит империей? — спросил лев.

— О нем.

— Тогда ты ошибаешься. Готов дать вырвать себе все клыки, он не боится войны. Он боится ее итогов. Ведь он мыслит логично, — лев вымолвил последнее слово сладко, с урчанием.