Затем в следующем году вы говорите, что дела стали лучше. Вы платите владельцам привилегированных их обычные семь процентов – только за этот год. Себе же вы платите обычный дивиденд, который вам полагается, плюс дивиденд по обычным акциям, который не выплатили в прошлом году, плюс семь процентов дивиденда по привилегированных акциям, что не были заплачены в прошлом году. Это здорово.

– Понял, – сказал Джаггинс. – Теперь я понял, почему есть такой закон. Как я предполагаю, подобные действия необходимы при современном состоянии финансов.

– О, абсолютно необходимы, – сказал Доулинг.

– Я стараюсь говорить откровенно, – сказал Джаггинс. – Некоторые из моих коллег центаврианцев слишком старомодны. Думаю, они принесут больше вреда, чем пользы.

– Разумеется, – сказал Доулинг. – Как вы считаете, сможем ли мы встретиться с Мак-Уиртлом? Конечно, в неофициальной обстановке?

Доулинг набрал номер на наручном телефоне.

– Элен? Это Бэлдвин... Да, тот самый старый политикан. Не занята в следующий уик-энд? Нет, нет. Просто вечеринка... в Нью-Йорке. У меня есть для тебя Бозо, можешь повертеть перед ним своим алебастровым торсом... Да, очень большая шишка... все должно быть шито-крыто, поняла? Нет, нет, только не я! Я же тебе говорил, что очень доволен той женщиной, что у меня есть. Дело в том, что я ее люблю. А тебе я предлагаю дело. Хорошо. Увидимся в субботу.

Центаврианин Мак-Уиртл оказался уменьшенной и более пожилой копией Джаггинса. Хотя в его поведении еще во многом сохранялась та прерывистость движений, что характерна для чистокровного Бозо, было очевидно, что он в каком-то напряжении.

– Садитесь, – гаркнул он.

Доулинг сел. Мак-Уиртл подался вперед.

– Я понял так, что вы – и этот китаец Хси – хотите, чтобы я приобрел часть обычных акций «Компании по переустройству Атлантик-Сити» по ценам ниже тех, по которым они будут предложены всем желающим.