Между тем Максим совершенно напрасно отбросил идею рассказать об этом компетентным органам. Потому что кое-кто, один человек в Российской Службе Безопасности, давно и пристально наблюдал за ним самим и за происходящими вокруг него событиями. Этот человек в этот же самый день, взглянув на часы, принял наконец решение, одобрив его кивком собственному отражению в огромном, на полстены, зеркале. После чего вызвал двоих наиболее расторопных своих подчиненных.

- Пора, - сказал он этим двоим.

И те, ни слова более не говоря, отправились выполнять задание.

11 августа 1938 года (год Тигра)

Новообразовавшаяся альветвь ISTI-58.101. L

Митрохин умирал.

Он лежал на полу переполненной камеры Лубянки, в духоте, на подстеленной под него десантной куртке Игорька и бредил.

- Люба, Любочка моя, - звал он, мотая головой. - Где ты, Люба? Почему я тебя не вижу?...

Игорек, стоя на коленях, придерживал его голову с горячим, как хорошо растопленная печка, лбом, с волосами, перепутанными, мокрыми от пота, чтобы Митрохин не расшибся об грязный пол.

- Люба! Люба! - звал Митрохин.

- Заткни его! - рявкнул кто-то злобно из другого угла камеры. - И так тошно.

- Человек в бреду. Человек тяжело ранен. Как вы можете? - урезонил "рявкальщика" другой голос.

Игорек с благодарностью посмотрел в ту сторону. Там, тоже на полу, обхватив руками колени, сидел парнишка - может быть, только чуть постарше Игорька - с характерной наружностью: кучерявый, черноволосый, смугловатый, с большим некрасивым носом. Губы у парнишки были разбиты, рубаха порвана, в уголках рта запеклась кровь. Заметив, что Игорек смотрит в его сторону, парнишка улыбнулся распухшими губами и кивнул.