- Люба, Люба, - шептал Митрохин.

Когда расположившегося напротив высокого и молчаливого мужчину увели на очередной допрос, парнишка пересел на освободившееся место, ближе к Игорьку.

- Добрый вечер, - сказал он тихо. - Меня зовут Иосия. Фамилия Багрицкий.

- Игорь.

- Что с вашим другом? - спросил Иосия, кивая на стонущего Митрохина.

- Он умирает, - с горечью отвечал Игорек, чувствуя, как задрожали вдруг губы. - А эти суки не хотят ничего слышать...

- Это понятно, - мягко заметил Иосия, - у них теперь все вверх дном. Хватают людей прямо на улицах - настоящие облавы... - Он помолчал, а потом еще понизил голос: - Правду, наверное, говорят, что с Усатым кто-то разобрался?

Игорек не ответил. Только сейчас он начал понимать, в какую заваруху сунул его и еще девятерых парней-сокурсников седовласый полковник. И понимание это его ужаснуло. Все действительно полетело вверх тормашками; основы миропонимания рухнули с обвальным грохотом рассыпающихся в крошево колонн. И снова, как наяву, Игорек с замиранием видел: рвущуюся пленку капсулы, прыжок в просторный, освещенный ярким утренним солнцем кабинет, мягкий ковер под ногами; движение, отработанное до автоматизма: большой палец правой руки вниз - щелчок спускаемого предохранителя, автомат у бедра, указательный палец уже давит на спуск, глаза ищут, нашли цель оторопевшего от неожиданности маленького рябого, но чем-то очень знакомого человека в форменном френче; и вдруг ответная стрельба со стороны выпрыгнувших секундой позже ребят в амуниции корректоров Корпуса; они почему-то стреляют по своим же; и родное, но перекошенное лицо Митрохина под прозрачным забралом защитного шлема. А потом - только летящие гильзы, летящие пули, с глухими ударами пробивающие защитные жилеты, и снова получается так, что кто-то прикрыл Игорька своим большим сильным телом, и Игорек вдруг оказывается на полу, заливаемый чужой кровью.