А думал Сталин об удивительных свойствах времени.

Время всегда представлялось ему единым потоком, бесконечной рекой, по которой плывем мы все, наши страны, Земля, Вселенная. Река, но и не река: нельзя нигде причалить, свернуть в сторону, поплыть, выгребая веслами, против течения. Всегда было нельзя. И вдруг, оказывается, можно! Пожалуйста, в любой момент и в любом направлении. И хоть сейчас отправляйся в семнадцатый спрашивать совета у Ильича. И значит, не просто так сам человек и все вещи, его окружающие, плывут себе вперёд в потоке времени, а каждый человек, каждая вещь — это растянутая во времени змея в бесчисленных своих воплощениях; и так же, как здесь и сейчас, существует он, Сталин, так и существует где-то независимо от него Сталин-секунду-назад, Сталин-две-секунды-назад, юноша Сосело Джугашвили, безусый поэт из семинарии, и маленький босой Сосо, сынок сапожника из Гори.

Впрочем, не эта абстрактная мысль беспокоила Вождя. Другая, ещё более неожиданная, ошеломляющая и пугающая, заставляла его убыстрять иногда шаги, а руки — непроизвольно сжимать до боли в пальцах любимую трубку. Оказывается, время — это не просто река, состоящая из бесконечного множества ручейков, прямая и предопределённая. Это река с неисчислимым количеством притоков и ответвлений, и целые миры существуют не только там, позади или впереди — они существуют здесь и сейчас: невидимые, неосязаемые для органов чувств, потому как не может букашка, ползущая по одной стороне листа бумаги видеть, и осязать букашку, ползущую под ней, но с другой стороны листа. И Сталин с ужасом чувствовал, как затягивает, поглощает его эта мысль, как остается он один-одинёшенек, словно на пересечении множества коридоров с зеркальными стенами, полом, потолком, в которых он видит своё отражение, а те в свою очередь видят в других отражениях свои отражения, и так до бесконечности, и никто не может сказать, кто же тут настоящий: я, ты, он или вон те.