Пожилой взял стопку левой рукой, перекрестился правой. - За упокой души грешной. Два другие стрельца тоже перекрестились, но выпили молча. Поставив стопки на шкуру медвежью, все трое потянулись к закуске. Пожилой удивленно глянул на монаха, спросил: - А ты почему не пьешь? - и тут же обхватил руками свое горло, заскреб его, словно хотел разорвать невидимую удавку. Лицо его потемнело, глаза выпучились, губы искривились судорожно и посинели. - Га-ад!.. - прохрипел пожилой стрелец и упал навзничь. Дольше всех боролся со смертью юноша: даже упав на спину и перестав шкрябать шею, все еще дрыгал ногами. Монах смотрел на них и ощупью собирал со шкуры серебряные стопки и кидал их в торбу, где лежали идол и баклага. Когда стрелец затих, монах сломя голову побежал в лес. - Волхв отравил! Волхв!.. - бормотал он на бегу, не желая брать грех на душу. Колючие еловые ветки хлестали его по лицу, по губам, словно наказывали за вранье, а валежник будто хватал за ноги, заставлял остановиться, но монах летел, не разбирая дороги и не обращая внимания на боль, часто падал и какое-то время передвигался на четвереньках. Остановило его болото. Сделав десятка два шагов по топи, монах упал грудью на кочку, ухватился за растущую на ней тонкую березку и жалостливо всхлипнул, точно избежал страшной беды. С края болота донеслись карканье ворона и цокотание белки. Монах вздрогнул, вскарабкался на кочку и сел лицом к лесу. Погони не было и не могло быть - и он еще раз всхлипнул и вытер с конопатого лица то ли пот, то ли слезы. Развязав торбу, монах достал из нее идола. Красные глаза посмотрели на монаха и вспыхнули от гнева, казалось, а не от солнечных лучей. - Не долго тебе зыркать осталось! - со злобной радостью сказал монах. Повыковыряю тебе гляделки, а самого на куски порубаю... С таким богатством!.. - он захохотал громко, истерично. Вернувшись из болота в лес, монах определил по солнцу направление, в котором была ближняя деревня, и пошел в ту сторону по звериной тропе.