-- Слушай, круглоглазая, тебе давно пора спать,-- сказал я еще каким-то далеким голосом.

-- Я же говорила, что буду выковыривать из тебя осколки,-напомнил киндер.

-- Ну что за вечер такой. Вначале один уносится вон, как Тунгусский метеорит. Потом другой вываливается из окна, словно падающая звезда.-- пожаловался кто-то и добавил недовольным голосом:-- "Скорую" бы надо вызвать этому пикирующему бомбардировщику.

-- "Скорую" не надо,-- твердо засопротивлялся я,-- зачем людей отвлекать. У меня каждый вечер такое приключение.

-- Правильно говорит,-- поддержал меня другой зритель, кажется, бородатый поэт Абрамыч.-- Ведь в психушку утащат, на службу накатают, что, дескать, суициден ваш сотрудник, что шизик он неуравновешенный. Ты кем работаешь-то, Глеб?

-- Палачом работаю. Люблю я это дело. Даже халтурку на дом беру. На люстре развешиваю висельников, в ванной утопленников делаю.

Собеседник оценил мое состояние.

-- В порядке мужичок. Его башкой можно кирпичи колоть.

Я сел, одновременно поднося здоровую правую руку -- у Сючица тоже одна правая уцелела -- к волосам. Голова была мокрой и с одной стороны набухшей огромным шишарем. Это еще ничего, вместо головы могла вообще одна шишка остаться.

-- Ты меня, Фима дорогой, приголубил?

-- Да что ты, Глеб,-- Гольденберг поправил очочки,-- я и муху ударить не могу... Есть тут у нас борец с живой природой.

Лиза, стоявшая чуть поодаль, смущенно пожала плечами.

-- Если бы там у подоконника не валялась доска, у меня бы ничего путного не получилось.

-- Почему ж... если бы там кувалда валялась, у тебя бы еще лучше вышло. А вот Глебу повезло, что какой-то расхититель народного достояния потерял именно доску, когда в свою квартиру пилолес тащил.-- объяснил Соломон Абрамович.

-- Лиза, ну что, теперь уж точно ничья. Мир?-- поинтересовался я.

-- Салам, шалом и такая борьба за мир во всем мире, что мокрого места не останется,-- добавил какой-то знаток смешных словечек.