— Мамочка! — Зойке совсем не шли белые губы, — Ашот Рубенович?

— Всё в порядке, ребятки, — выглядел он не лучше, но держался, — в порядке… Надевайте халаты. Быстрее.

На нас смотрела вся станция. Камеры следили за каждым движением, микрофоны за каждым вдохом. Все, вплоть до последнего уборщика, собрались в смотровой. А мы не знали, что делать.

— Сначала снимем с них одежду. Зоя, ножницы.

Я следил за его руками. Вечный тремор исчез без следа. Ашот ловко орудовал инструментами, спокойно переходил от одного стола к другому, к третьему. Глядя на него, мы немного успокоились. Через пять минут картинка "вессарец — вид спереди" открылась перед нами во всей красе. Чужие лежали, не шевелясь. То, что они в сознании, было ясно лишь по колебаниям тканей, по судорогам мышц от наших неумелых прикосновений.

Чешуйчатые тела покрывали пятна ожога — оттенок эпидермиса не походил на цвет, демонстрируемый злополучными флэшэками. Из волдырей вытекало мутное.

Ашот осторожно гладил туловищ вессарцев, что-то шептал. Прислушавшись, я вздрогнул. Он шептал стихи. "Свернувшись в спираль или в светло-зеленом. Надолго"

Еще он шептал: "потерпите, ребятки, сейчас всё пройдёт". Вессарцу на левом столе приходилось хуже прочих. Он попискивал, будто напуганный щенок. "Писк — аналог крика. Выражение гнева, недовольства, дискомфорта, боли", — вспомнилась фраза из путеводителя.

— Глядите, у него в ласте… ну в нижней конечности осколок, — Зойка ловко подхватила зазубренный край щипцами и дёрнула. Писк усилился. Белое потекло по Зойкиному халату.

— Черт. У них похоже регенерации никакой. Ну, в смысле, ничуть не лучше нашей, — Петро растерянно стоял над небольшим по размеру ластоногим, — Господи, а что ж они молчат? Хоть бы сказали что.

— Ничего. Ничего. Главное поддержать. Главное, чтобы поверили. Обрабатывайте раны.

— Так черт его знает, как они на нашу химию реагируют, — Санька рванул за раствором.