Однако, направляясь в даунтаун, я не пользовался телефоном в машине и прислушивался к полицейскому радио. Рапорт о ранении трехлетнего мальчика, которого парализовало до пояса. Ребенок оказался свидетелем грабежа кафе-мороженного. Шальная пуля поразила его в спину и он… Я переключился на другую станцию, где шло ток-шоу. Впереди я видел огни небоскребов даунтауна, торчащих из тумана. Я съехал с фривея у Сан-Педро, где жил Коннор.

Я знал о Конноре только то, что некоторое время он прожил в Японии, где и приобрел свои знания японского языка и культуры. Одно время, где-то в 60-х, он был единственным офицером, который бегло говорил по-японски, хотя в Лос-Анджелесе тогда находилась самая большая японская колония вне родных островов.

Конечно, теперь в департаменте более восьмидесяти офицеров говорят на японском – и еще больше людей вроде меня пытаются ему научиться. Коннор ушел в отставку несколько лет назад. Но офицеры связи, работавшие с ним, соглашались в один голос, что он – самый лучший. Рассказывали, что он работал очень быстро, частенько раскрывая дела за несколько часов. Он обладал репутацией искусного детектива и экстраординарного следователя, способного получить информацию от свидетелей, как никто другой. Но более всего офицеры связи хвалили его уравновешенный подход. Один говорил мне:

«Работать с японцами – все равно, что балансировать на канате. Рано или поздно все срываются в ту или другую сторону. Некоторые считают, что японцы невероятно честны и не способны поступать плохо. Другие думают, что они – злобные карлики. Коннор всегда соблюдал равновесие. Он оставался посередине. Он всегда точно знал, что делает.»

Джон Коннор жил в промышленном районе возле Седьмой-стрит, в громадном кирпичном складе бок о бок с депо дизельных грузовиков. Грузовой лифт в здании оказался сломан. Я по лестнице поднялся на третий этаж и постучал в дверь.

«Открыто», послышался голос.