— Это и есть корабельный трюм, где хранится бочкотара, — открыв люк, словоохотливо сообщил боцман. — Сейчас, сами понимаете, бочки пустые, а когда мы вернемся в нашу прекрасную гавань…

— Не сглазь, — сказал капитан.

— Федя, чует мое сердце — они в этих бочках спрятались, — прошептала Тамара Константиновна.

Из люка в трюм падал яркий дневной свет. Снизу ударил в нос острый запах селедки. Огромное сумрачное помещение почти все было заполнено деревянными бочками. Сотнями бочек. Тут и дня не хватит, чтобы в каждую заглянуть. Видя, что лица женщин стали растерянными, капитан сделал знак, чтобы они молчали, и, спустившись на несколько ступенек по трапу, громко сказал:

— Боцман, мы уже два часа в открытом море, а ты не доложил: хорошо ли бочки принайтовлены? Только что принята срочная радиограмма: надвигается семибалльный шторм… Помнишь, в прошлый раз, когда началась большая болтанка, десять бочек вдребезги разбило. Сам знаешь, как они в бурю летают по трюму…

— Нижним ничего не сделается, а вот за верхний ряд не ручаюсь, капитан, — ответил сообразительный боцман. — В такой свирепый шторм корабль швыряет, как щепку.

— Что ж поделаешь, опять спишем… Команде приготовиться к шторму! Задраить все люки! — гаркнул капитан, и, приложив палец к губам, громко затопал вверх по трапу. Вслед за ним протарахтел по железным ступенькам и боцман. Он быстро вошел в роль и, поднявшись наверх, стал громко топать по палубе, изображая аврал. Затем вслед за капитаном снова потихоньку спустился в трюм. Матрос оглушительно захлопнул крышку люка, и стало темно, как в гробу.

Корабль покачивался, будто и впрямь дрейфовал в открытом море, явственно плескались в борт волны, которые вполне можно было принять за штормовые валы, клокотала машина. Наверное, хитрый боцман успел дать команду, потому что палуба сотрясалась от матросских башмаков. Кто-то на железной крышке люка выбивал настоящую чечетку.