В трюме же по-прежнему было тихо. Никто не шевелился. Даже не слышно дыхания стоявших рядом людей. Прошло несколько длинных томительных минут, пока, наконец, в дальнем углу трюма не послышалась какая-то возня, удар в днище бочки и не раздался глухой голос:

— Вань, а Вань, слышал, мы уже в открытом море! Уже можно вылезать, а? У меня ноги затекли, и от бочки разит тухлятиной…

— От моей, думаешь, одеколоном пахнет?

— Я теперь на селедку и смотреть не смогу. На целый год нанюхался… Лучше бы твой дядя кофе из Бразилии возил… Лежали бы сейчас на мягких мешках, как господа.

— А еще лучше было бы лежать дома на диване с книжечкой…

— Лучше бы, — вздохнула бочка. — Вань, давай вылезем?

— Потерпим уж до ночи, а потом вылезем.

— А как мы в этом мраке узнаем, ночь это или день?

— Там, на палубе, должны склянки бить.

— Какие склянки?

— Так на кораблях время узнают… Темный ты человек, Андрей Пирожков!

Бочки помолчали, потом дальняя, что в углу, снова загудела:

— Вань, семь баллов — это много?

— Прилично, — проворчала вторая бочка.

— Они говорили, что в бурю бочки летают по трюму и разбиваются, а потом их списывают. А как же мы? Тоже будем летать? И нас спишут?

— Пока ведь не летаем? Я даже качки не чувствую.

— А я уже чувствую. — Немного помолчав, бочка спросила: — Вань, а чего это они так плохо бочки привязывают?

— Видно, боцман у моего дядюшки — шляпа. И голос у него тонкий. У настоящих боцманов не такой должен быть голос.

— Из-за какого-то растяпы боцмана с тонким голосом мы должны теперь жизнью рисковать!

Такого оскорбления в свой адрес боцман не смог стерпеть. Он откашлялся, собираясь дать достойную отповедь нахалам, но капитан сжал рукой его плечо.

— Вань, это ты? — тут же спросила бочка.

— Что — я?

Капитан, боцман и обе женщины, не шелохнувшись, слушали. Когда раздавались голоса, все вертели головами в разные стороны. Почему-то каждый из них слышал голос из другого места.