В спальне заплакал Рудко. Мы побежали к нему. Я его перепеленала, а Петер пошел подогревать манную кашку. Сам зажег газ! Когда он снимал кастрюльку с конфорки, чтоб перелить в бутылочку, загорелась тряпка! Я ужаснулась, но он ловко погасил огонь рукой. Мы нашли соску, я вымыла ее, и мы стали кормить Рудка. Он сосал так, что весь обливался. Отличный паренек!

— А вы что будете есть? — спохватилась я, глядя, как Рудко, наевшись, блаженно сопит.

— Хлеб с салом, — сказала Сонечка.

— Чего зря болтаешь, — покраснел Петер. — Отец нам носит в судках обед. Из ресторана, где он работает.

Дай-то бог! Но тут меня осенило: раз Петер вернулся из школы, значит сейчас уже одиннадцать! Попадет мне от бабушки, если она вернулась и ищет меня.

— Пока, дети, — сказала я нарочно весело, — я пошла.

Сонечка уцепилась за меня и отпустила тогда лишь, когда я пообещала прийти завтра и показать козленка. Если не найду картинку, сама нарисую. И я не знаю, выйдет ли это «завтра» в самом деле завтра или только послезавтра. Все зависит от того, пойдет бабушка за покупками или нет. А для Сонечки это неважно, она в днях не разбирается.

Сонечка отпустила меня, я вышла — и чуть не упала в обморок: дверь в нашу квартиру открыта, как я оставила, чтобы улизнуть, если от соседей в мою сторону подует неблагоприятный ветер… Хорошее дело — мало ли кто мог залезть к нам!.. Но потом я обрадовалась: значит, бабушки еще нет дома!

И тут я услышала, как она пыхтит, взбираясь по лестнице. Я сбежала на первый этаж, взяла у нее сумки и, чтобы замести следы, принялась упрекать ее:

— Где ты была так долго? Я целый час выглядываю тебя, а ты все не идешь. Принесла рокфор? (Это такой сыр.)

Бабушка загадочно улыбнулась, а это значило, что она принесла и кое-что другое. Взглядом знатока я определила, что в прихожей все на своих местах. Даже мое зимнее пальто не украли. А могли бы.