– Я давно не был в Москве,- пожаловался Сергеевич собеседнику.- Я обнаружил, что очень многое изменилось. Но цельную картину представить себе затрудняюсь. Не могли бы вы, брат Борис…

– Оно и понятно,- не дослушав, кивнул Николаевич.- Разве из Берлина что разглядишь, будь даже семи пядей во лбу? А дела наши, брат Михаил, плохи, хуже некуда – вот такая картина. Перед выбором стоим, куда дальше: то ли быть единой и неделимой Великороссии, то ли не быть единой и неделимой,- и снова послышалась Сергеевичу в его голосе скрытая издевка.- Можем, правда, себя успокоить. Не одни мы перед выбором: и Великобритании подошла пора над тем же самым призадуматься.

– Сепаратизм?- удивился Михаил Сергеевич.- Неужели сепаратизм набрал такую силу? Неужели можно говорить об этом всерьез?

В Берлине ему попадались листки различных обществ националистической, а то и ярко выраженной сепаратистской ориентации, однако он никогда не допускал и мысли учитывать эти сугубо местнические настроения при составлении собственных планов. Великороссия и Великобритания после семилетней войны казались незыблемыми монолитами, на внутреннюю стабильность которых вряд ли в обозримом будущем сумеет оказать влияние горстка любителей баварского пива и громких кровожадных лозунгов. И такое положение вещей Михаила Сергеевича до сих пор устраивало. Он стремился к вершинам власти не для того, чтобы оказаться Князем у разбитого на множество мелких частей корыта; он шел к власти, искренне собираясь улучшить уже существующую систему, сделать ее более демократичной, просто более человечной, наконец.

– Об этом нужно говорить всерьез,- безапелляционно заявил Николаевич.- Великие державы подошли к тому рубежу, за которым они не могут более существовать как единое целое. Слишком велика территория, слишком много людей, слишком разнятся интересы провинций.