— Я нарисую тебе карту, не хуже картографов… Глупцы, да что они о тебе знают? Я, я тебя знаю!.. Я дам тебе все острова… Только не гасни, слышишь? Только не гасни…

Артём отчаянно вслушивался в Димкино бормотания, выхватывал обрывки смысла.

— Погасла? — тихо, чтобы не спугнуть ход больных мыслей, спросил он.

Димка схватился руками за голову и закачался взад-вперёд:

— Не успел, я не успел… Я научился, но не успел!

— Научился?

— Я научился рисовать. И ей нарисовал. Но было поздно, слишком поздно!

— Ты нарисовал Дашке карту?.. А как же картографы? — Артём напрочь забыл, что разговаривает с душевнобольным и жадно подался вперёд, так, словно его будущее зависело от следующих слов.

Словно почуяв его отчаянное напряжение, маятник Димкиной вменяемости качнулся обратно.

— А что — картографы? — Димка смотрел на него трезво и пронзительно.

— Ну, как же, — растерялся Артём, — Это же они создают нам карты.

Димка вдруг вскочил, так, что одна из смотровых башенок сахарного замка вздрогнула и рухнула на стол.

— Хочешь, я покажу тебе твою карту?

— Мою?

— Да, да, твою! Четвёртую. Ту, что у тебя забрали.

— Постой, как ты можешь знать, что на ней было?

— Знаю. Я рисовал карты для Дашки. Много карт. Очень много. Я научился. Только вот для нее не успел… — маятник вменяемости, достигнув пика, понесся в обратную сторону. Димка снова вцепился руками в густую шевелюру и закачался вперед-назад: — Не успел… Поздно, слишком поздно!

Артём молча сидел за столом, с холодным спокойствием наблюдая за метанием больных мыслей Димки. А когда тот затих, встал и тихо попросил:

— Показывай.

…В маленькой спальне было темно, и Димка не торопился включать свет. Как-то по-крабьи, бочком, он подошел к окну и задернул плотные шторы. Теперь темноту не нарушал даже рассеянный свет с улицы.