— Сколько «Стилл»? — спросил Жан Монье.

— 59 с четвертью, — ответила одна из двенадцати машинисток.

Машинки и телетайпы трещали в бешеном ритме джаза. Сквозь окна виднелись гигантские небоскребы Манхэттена. Непрерывно звонили телефоны. Бесконечные бумажные ленты шуршали, разматываясь с рулонов, и заполняли всю контору, похожие на серпантин, испещренный зловещими цифрами.

— Сколько «Стилл»? — вновь спросил Жан Монье.

— 59 ровно, — ответила Гертруда Оуэн.

Она на мгновение прервала работу, чтобы взглянуть на молодого француза. Монье, совершенно подавленный, неподвижно сидел в глубоком кресле, обхватив голову руками.

«Вот кто все поставил на карту! — подумала Гертруда. — Нелегко ему… Но тяжело и Фанни…»

Она вспомнила о Фанни, потому что Жан Монье, служивший в нью-йоркской конторе банка Холлман, два года назад женился на своей секретарше, американке…

— Сколько «Кеннекот»? — не поднимая головы, спросил Жан Монье.

— 28! — ответила Гертруда.

За дверьми послышался громкий голос, и в контору вошел босс Гарри Купер. Жан Монье встал.

— Вот это зрелище! — воскликнул Купер. — Двадцать процентов снижения на все акции!.. И есть же идиоты, которые утверждают, что это не кризис!..

— Это настоящий кризис, — пробормотал Жан Монье и вышел из конторы.

— Да, — подтвердила Гертруда, — он проиграл все, до рубашки… Мне говорила об этом Фанни. Она сказала, что уйдет от него сегодня же.

— Что поделаешь — кризис!

Бронзовые двери лифта бесшумно распахнулись.

— Вниз, — сказал Жан Монье.

— Сколько «Стилл»? — поинтересовался мальчишка-лифтер.

— 59, — ответил Жан.

Он покупал их по 112. Убытки — 53 доллара на каждой акции. Да и другие его ценные бумаги теперь не стоили ничего. Весь маленький капитал, накопленный когда-то в Аризоне, был вложен в акции — и пропал… А у Фанни никогда ничего не было. Теперь все кончено…