- Выпустите меня! К черту, к черту, не хочу!.. Не надо!.. Я боюсь!

«Антраша… Аттракцион… Вот развлечение!.. Боже мой! И кто придумал это? Или… так и было всегда - взлететь и упасть, на рельсы или мимо? Идиотская командировка… Словно знали, понимали… Но душно-то, душно как!.. И еще просить прощения? У себя самого?!»

Он дернулся в последний раз, но теперь удачно - незримая пасть, промахнувшись, злобно лязгнула у самого уха, и он вырвался из окаянной клети, выломав вслепую самый податливый прут или просто найдя наконец ту заветную щель, сквозь которую проник сюда, - сзади грохнуло что-то, замыкаясь для него навсегда, и тогда он помчался по темной пустынной улице, покинутый и беззащитный, и владел им только ужас, панический страх, только это… только это, а вот понимания - никакого, впрочем, до него ли было теперь…

Из-за угла вынырнул, будто народился на пустом месте, желтый огонек.

- Такси, такси!

Машина, взвизгнув тормозами, замерла, и он, втиснувшись в ее урчащее стальное тело, прильнул к теплому и мягкому сиденью, растворился в нем, слился с ним и лишь тогда смог, дух едва переведя, громко прошептать:

- На вокзал, шеф, быстро!

Его разом вдавило в упругую спинку, и все за окном понеслось, смазываясь, слипаясь, как на картине старомодного художника-экспрессиониста.

Мчались - мимо и назад - темные угрюмые фасады, за которыми, прячась от дневной нелепой суеты, нежились, мечтали, ненавидели, любили или просто стремились забыться освобождающим от всех забот сном какие-то люди, неведомые, непонятные, совершенно чужие; мелькали черные, точно зевы туннелей, витрины давно уже закрытых магазинов - тихий город, по-своему забавный, далекий и страшный, подобный многим и многим другим, проносился перед застывшим, остекленелым взором Колокольникова.