– Петрецкий, Петрецкий, – забормотал он, словно вспоминая. – Это тот чернявый из Университета?

– ?

– Ну, вы о нем рассказывали как-то, на планерке? – помог Главный Венику.

– Ах, да, рассказывал, – вынужден был вяло согласиться тот. – Очень перспективный молодой человек.

– Кстати вас ждет уже в кабинете один, тоже, видимо, очень перспективный, – хихикнул Главный. – Не буду задерживать.

Скудный старый кабинет выглядел празднично – солнечные лучи вызолотили его, смягчили давние потеки на обоях, задекорировали несвежую краску. Однако ожидающего Веника посетителя, солнечные лучи словно бы огибали. Посетитель был серый, обтерханный, видимо поэт.

Поэт поводил носом – по коридору уже струились запахи, предшествующие открытию столовой. Неплохой столовой, чего нельзя было предположить о стихотворце.

Веник ерзнул лоснящимися уже брюками по сидению и начал протирать очки, пытаясь на вид определить: стоит ли читать очередную писанину, или таки, не стоит. По всему выходило, что не стоит. Веник тяжело вздохнул, предчувствуя долгую мутотень с очередным графоманом, и, прячась, от его голодного, ищущего взгляда, уткнулся таки в рукопись.

Стихотворение начиналось «О время, время…» Веник вздрогнул. Что этот празднописец знает о Времени?

– Глубокая тема, – сказал он, внимательно изучая, как крепится к карнизу штора. – Но уверены ли вы… – Веник перевел взгляд на ржавую скрепку, удерживающую замусоленные листки, глубокомысленно оценил год выпуска машинки, на которой был напечатан текст. – Уверены ли вы, что читатель хочет, чтобы мы с вами говорили сегодня о Времени? – почти шепотом, интимно обратился к посетителю Веник. – Актуальна ли тема времени в наш сиюминутный век… – он с удовольствием отложил в сторону рукопись-машинопись. – Вы знаете, почему так мало сейчас толстых философских романов? Где Лев Толстой? Где Достоевский наших дней? Наши с вами современники не успели еще осмыслить глобально события последних десятилетий. Мы ведь пережили не просто смену власти, мы пережили смену формаций. Из феодализма в капитализм – это ведь не делается в 20 лет.