Она заставила себя выучить сонату в совер­шенстве. Необходимо было добиться того, что­бы звуки лились из-под пальцев без видимых усилий.

«Это не конкурс, Риса, — часто повторяет мистер Дюркин. — Здесь не может быть побе­дителей или проигравших».

Но Риса так не считает.

— Риса Сирота, — объявляет конферансье, — прошу вас.

Девочка расправляет плечи, проверяет, хо­рошо ли заколоты длинные каштановые воло­сы, и поднимается на сцену. Раздаются сдер­жанные аплодисменты. Хлопают в основном из вежливости, чтобы поддержать. Часть лю­дей искренне сопереживает молодой пианист­ке — в зале сидят друзья и учителя. Другие хло­пают, потому что «так положено». Артистке еще предстоит завоевать их сердца.

Мистер Дюркин тоже сидит в зале. Риса за­нимается у него уже пять лет. Ближе его у нее никого на свете нет. Да и то уже прекрасно — не каждому ребенку в Двадцать третьем Государст­венном Интернате штата Огайо удается нала­дить с учителем такой контакт. Большая часть сирот, живущих в государственных интерна­тах, ненавидит своих учителей, считая их тю­ремщиками.

Стараясь не обращать внимания на диском­форт, причиняемый жестким воротником кон­цертного платья, девочка садится за рояль — черный, как ночь, и почти такой же длинный концертный «Стингрей».

Риса концентрируется на том, что ей пред­стоит сделать.

Лица людей, сидящих в зале, медленно то­нут во тьме. На публику нельзя смотреть ни в коем случае. На свете нет ничего, кроме нее, этого великолепного рояля и прекрасных зву­ков, которые она вот-вот из него извлечет.

Риса поднимает руки, и пальцы на мгнове­ние застывают над клавиатурой. Девочка начи­нает играть — страстно, бравурно. Пальцы пор­хают над клавишами, придавая лоск ее игре. Музыка струится из-под них, бегло, непринуж­денно. Прекрасный рояль поет, как хор анге­лов... но вдруг левый безымянный палец со­скальзывает с клавиши ре-бемоль, и вместо нужной ноты Риса берет простое ре.