Ошибка.

Она проскочила так быстро, что публика, возможно, ничего и не заметила, но Риса пре­красно все поняла. Фальшивая нота звучит в уме, как заунывный звук волынки, постепенно усиливаясь до крещендо, отвлекая девочку от игры. Риса теряет концентрацию и снова оши­бается, а через две минуты берет неверный ак­корд. Глаза наполняются слезами, лишая девоч­ку зрения.

«Оно мне и не нужно, — повторяет про себя Риса. — Важно чувствовать музыку. Еще не позд­но выйти из штопора, ведь нет?» Мысли лихо­радочно роятся в голове бедной девочки, хотя неискушенный слушатель вряд ли заметил бы ее ошибки.

«Да не беспокойся ты, — сказал бы мистер Дюркин, — никто же тебя не осуждает». Да, мо­жет, он сам в это верит, но и то лишь потому, что может себе это позволить. Ему уже не пят­надцать, и он никогда не был сиротой, живу­щим за счет штата.

***

Пять ошибок.

Не грубые, едва заметные, но все же ошиб­ки. Может, все и было бы хорошо, если бы на одной сцене с Рисой не выступали настоящие знаменитости — но другие участники играли безупречно.

Мистер Дюркин счастливо улыбается, при­ветствуя Рису на выходе из зала.

— Ты была великолепна! — говорит он. — Я горжусь тобой.

— Я играла отвратительно.

— Чепуха. Ты выбрала одно из самых слож­ных произведений Шопена. Даже профессио­налы не могут сыграть его без ошибок. Ты сыг­рала достойно!

— Мне мало играть достойно.

Мистер Дюркин вздыхает, но возразить ему нечего.

— Ты играешь все лучше и лучше. Я уверен, недалек тот день, когда эти руки будут играть в Карнеги-холле.

Он искренне, довольно улыбается. Девочки в общей спальне поздравляют Рису так же, как и мистер Дюркин, — им незачем врать ей. Этого достаточно, чтобы в душе девочки возродилась надежда, и Риса спокойно засыпает, когда на­ступает время отбоя. Ладно, думает она, я гото­ва допустить, что, быть может, придаю всему этому слишком много значения. Как знать, мо­жет, и не стоит быть такой жестокой по отно­шению к себе. Риса засыпает, думая о том, какое произведение выбрать к следующему конкурсу.