И разумеется, мы не могли, как все будущие родители, радоваться, представляя новорожденного малыша в нашем доме. Всякий раз, когда я входил в комнату Зенобии и видел кроватку и столик для пеленания, картинку Коржика на стене, сердце мое стискивал железный обруч тоски. Мы часто плакали, Полли и я. Забирались в кровать, крепко обнимали друг друга и плакали.

И когда морозным мартовским утром начались родовые схватки, мы почувствовали даже что-то вроде облегчения. Голос у Бореалиса, снявшего трубку, был довольно очумелый — было три часа ночи, — но он мгновенно проснулся, явно обрадовавшись перспективе покончить наконец-то с этим вопиющим безобразием. Думаю, его устроил бы вариант мертворожденного младенца.

— Схватки — как часто?

— Через каждые пять минут, — сообщил я.

— Боже правый, так часто? Эта штуковина действительно уже продвигается.

— Мы не называем ее «штуковиной», — вежливо, но твердо поправил я.

К тому времени как я отвез Аса к моим родителям, схватки повторялись каждые четыре минуты. Полли уже начала дышать по Ламазу. Если не считать того, что на этот раз должно было быть кесарево и речь шла о биосфере, все происходило точно так же, как и тогда, когда у нас родился мальчик. Мы примчались в Мемориальную клинику Ваалсбурга; стояли в холле, где Полли, пока компьютер проверял номер нашей страховки, тяжело дышала, словно перегревшийся колли; поднимались на лифте в родильное отделение: Полли — в кресле-каталке, я, нервно переминаясь с ноги на ногу, сбоку от нее; переоделись в больничную одежду — белый халат для Полли, зеленый хирургический с такой же шапочкой — для меня. Пока все шло нормально.

Бореалис уже был в операционной, а с ним бригада в минимальном составе.