— Оботрите ее, Пэм. Взвесьте. Все как обычно.

— Вы шутите, черт возьми, док! — возмутилась та.

— Оботрите, — приказал доктор.

Пэм схватила губку, погрузила ее в самый глубокий океан Зенобии и начала протирать ее северное полушарие. Наш ребенок ворковал и гукал от удовольствия — и это продолжалось даже тогда, когда сестра понесла его в другой конец комнаты, чтобы положить на весы.

— Девять фунтов и шесть унций, — объявила Пэм.

— Ого, большая, — произнес Бореалис каким-то надтреснутым голосом.

Зенобия, как я понял, поразила его до глубины души. Глаза доктора увлажнились, и в слезах его замерцали операционные светильники.

— Вы слышали, какой у нее сильный голос?

Теперь он занялся плацентой, осторожно извлекая влажный кровавый сгусток, напоминающий реквизит одного из тех фильмов о каннибалах-зомби, которые Аса брал в видеосалоне Джейка, — док внимательно изучал его, словно этот комок плоти мог заключать в себе какую-нибудь подсказку к разгадке особенностей анатомии Зенобии.

— Уже измерили ее окружность? — спросил он. Сестра бросила на него умоляющий взгляд и приложила измерительную ленту по экватору ребенка.

— Двадцать три с половиной дюйма, — объявила она.

Меня удивило то, что океаны Зенобии удерживались на ее поверхности, не проливаясь на пол. Неужели у такого крохотного существа столь большая сила притяжения?

Наступил главный момент. Пэм завернула нашего ребенка в розовую простынку и поднесла к нам, и мы впервые смогли ее как следует разглядеть. Зенобия светилась. И благоухала озоном. Она была окутана атмосферой — клочковатой пеленой облаков и туманов. А какие прелестные горы мы увидели сквозь просветы в облаках, какие пышные зеленые долины, удивительные пустыни, великолепные плато, блестящие озера.

— Она прекрасна, — прошептала Полли.

— Прекрасна, — вторил ей Бореалис.