— Ужасно синяя, — всполошился я. — Достаточно ли ей кислорода?

— Подозреваю, что это нормально, — заметил доктор. — Все эти океаны…

Полли инстинктивно распахнула халат и, взяв Зенобию за два противоположных архипелага, прижала Северный полюс к себе.

— Ух, холодно, — взвизгнула она, когда ледяная шапка присосалась к ней. Она отняла биосферу от груди, из соска закапало молозиво, а на лице Полли застыло что-то среднее между улыбкой счастья и гримасой боли. — Х-холодно, — повторила она, возвращая Зенобию к груди. — Бр-р-р…

— Сосет? — взволнованно спросил Бореалис. — Она действительно берет грудь?

Никогда не видел Полли счастливее.

— Конечно же, берет. Сиськи у меня — что надо. Бр-р-р…

— Ну и денек, — заметил ассистирующий хирург.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — объявил анестезиолог.

Обдумывая прошедшее, я ужасно рад, что взял напрокат детское сиденье для автомобиля и забрал ребенка домой из Мемориальной клиники Ваалсбурга в тот же вечер. Оставить Зенобию в отделении для новорожденных было бы полной катастрофой, потому что все сплетники и искатели сенсаций в Центральном округе слетелись бы, как мухи на мед, словно она была двухголовым теленком на сельскохозяйственной ярмарке. И я убежден в том, что те пять дней, которые я провел с ней наедине, пока Полли зализывала раны в больнице, стали самыми важными для отца и дочери. Какие светлые воспоминания остались у меня о том, как я сидел в гостиной с Зенобией, уютно устроившейся у меня на руках, весь завернутый в желто-зеленый брезент, чтобы ее океаны не промочили рубашку; с томительной нежностью я вспоминаю, как вставлял пластмассовую соску в воронкообразное углубление на ее Северном полюсе и наблюдал, как «симилак» стекает в шахту вдоль ее оси.

Тяжело было вести хозяйство на ферме без Полли, но подключились мои родители, и даже Аса перестал бесконечно слушать группу «Апостольская благодать» и помогал нам выпускать апрельский номер «Назад к Земле», номер, в котором мы призывали жителей штата приезжать к нам на ферму и самим собирать для себя спаржу.