Увидев трехглазую лапу, висящую над заброшенной, потрескавшейся дорогой, Зверобой замер — будто налетел на стену. Поднял сжатую в кулак правую руку, давая знак остановиться следовавшим за ним настороженному Тимьяну и напряжённому Васильку, и тихо, не поворачивая головы, скомандовал:

— Начинаем.

Двое за его спиной действовала слаженно, так, словно не раз уже имели дело с нечистью, хотя не так давно начавший брить редкую щетину Василёк никогда к Улицам даже близко не подходил, а пожилой, но еще крепкий Тимьян последний раз бывал там, когда в его бороде не водилось седины.

Лесничие сложили к ногам колчаны, луки и посохи и почтительно, в пояс поклонились дремлющей лапе. Зверобой осторожно, щупая ногой землю перед каждым шагом, пошел вперед, нараспев повторяя заклинание:

— Сестрица светофорница, разреши пройти. Мы — мирные пешеходы, зебра блюдём. Не плутай нас по перекресткам, позволь двигаться дальше.

Минуты утекали одна за другой.

Первым не выдержал Василёк — злость и досада толкали его вперед:

— Может, она спит? Прошмыгнём быстренько — она и не заметит.

— Не заметит, — хмыкнул в седую бороду Тимьян. — Ты знаешь, что бывает с теми, кто в Улицы входит, не получив благословения светофорницы?

— Ну?

— Светофорница обежит вокруг тебя незаметно по кольцу, — зашептал Тимьян, — И ты из него никогда не выберешься, так и будешь бродить кругом по Улицам, пока не помрешь с голоду и не обернёшься упырем.

"Сказки", — отчётливо читалось в юношеских глазах, бесстыже и нагло отказывающихся верить россказням стариков.

— Или, упаси Дерево, как дядька мой, попадёшь в лапы к кикиморам или сантехам, и они тебя зыбочником обернут на веки вечные, — продолжил Тимьян, кивнув куда-то в сторону.

Василёк проследил за его взглядом, немедля увидел серого зыбочника, спрятавшегося неподалеку от дороги, и поёжился. Железное тело покрыто птичьей паршой, рогатый верх высится над кронами, и от него в обе стороны тянутся железные нити, намертво сковывая зыбочника с другими собратьями… Ходоки говорили, зыбочья цепь бесконечна, она тянется от одних Улиц к другим, на много сотен вёрст, и опоясывает весь белый свет.