— Не оскверним, — заверил ходок. Уверенно подошел к квадратному лобастому черепу, вспрыгнул на вываленный набок на землю ребристый железный язык, пошарил в котомке, выудил звенящие медяки и, отсчитав три, опустил в проем между ржавыми рёбрами, приговаривая:

— Братец водилец, прими за проезд, разреши переночевать.

Обернулся и дал знак жавшимся позади него — заходи.

Василёк медлил, теребя редкие усы, Тимьян шептал молитвы дереву. Но минуты текли за минутами, Зверобой уже развел внутри костёр, а дух мертвого зверя не спешил сокрушать наглых путников, и лесничие, наконец, решились войти внутрь.

— Завтра утром войдём в Улицы, — неожиданно подал голос Зверобой, когда путники ополовинили котелок. Лесничие вздрогнули — за предыдущие пять ночевок они привыкли, что ходок неизменно молчит вечерами у костра, а если и говорит что, то лишь в ответ на обращенный к нему вопрос, да и то отделывается одним-двумя словами. — Улицы тянутся на много вёрст, в них плутать можно до зимы. Потому вам пора рассказать, что произошло на самом деле.

— Зачем тебе?

— Чтобы знать, где вернее искать.

— Сказано же — ушла по грибы и заплутала, — недовольно буркнул Тимьян. — Небось, русалки речные заговорили да и довели до Улиц, а там её уж…

Зверобой безразлично пожал сутулыми плечами, глядя в сторону, и равнодушно оборонил:

— Это вы её отыскать хотите, не я.

"Мне-то что, я и неделю по Улицам прохожу, и месяц, её разыскивая. И не сгину. А вам коли охота шеи нечисти подставлять — так то ваше дело", — ясно читалось в молчании ходока.

Тимьян крякнул и покосился на Василька. Парень тяжело задышал и пошел багровыми пятнами.

— Сбежала она, — нехотя отозвался Тимьян. — От жениха сбежала.