***

Именно потому, что все Улицы казались лесничим безликими, а день, погруженный в сиреневые сумерки — бесконечным, выход к Храму, открывшемуся за очередным поворотом, застал их врасплох.

Огромная площадь, выложенная каменными плитами, между щелями которых упрямо пробивалась густая зелёная трава, простиралась по всей вершине холма, с которого открывался вид на темные Улицы, пустынные и безжизненные, покинутые настолько давно, что исчез даже дух заброшенности. Открытое пространство, залитое яркими лучами закатного солнца, отчего-то пугало больше сдавленных высокими стенами улиц, и лесничие, торопясь за стремительно пересекавшим площадь Зверобоем, затравленно озирались по сторонам, ежесекундно ожидая нападения.

Бог на каменном постаменте возвышался над площадью; с двух сторон от него располагались уродливые развалины, несущие на истертых временем и погодой стенах еле различимые надписи. К останкам храма со всех четырёх сторон вели высокие ступени. Прямо в ногах Зоркого бога лежал пятиконечный алтарь. Огня в нём не было. Зверобой присел около алтаря на корточки, подобрал несколько завядших стеблей. Пружинисто поднялся на ноги и принялся осматривать площадь.

— Ну, что, что такое? — не выдержал Василёк.

— Они дошли сюда оба, — отозвался Зверобой. — И должны быть где-то неподалёку — если ещё не попались в лапы нечисти.

— Откуда знаешь, что до сих пор здесь должны быть? — вполголоса осведомился Тимьян, неослабно сжимая древко посоха.

— Цветы совсем недавно обуглены. Они знак получили, ну, может, час назад, не могли далеко уйти.

— И что теперь делать будем?

— Искать, — пожал плечами ходок.

— А солнце зайдет? — покосившись на уже трущийся брюхом о горизонт ядовито красный диск, озвучил своё беспокойство седой ведун.

— Тогда на ночлег устроимся.

— В Улицах? — воскликнул Василёк. Кровь схлынула у него с лица, отчего редкие усики показались словно приклеенными понарошку, и он зачастил: — Нет, я в Улицах ночевать не стану, я же не самоубийца.