Проснулся он так же внезапно. За окном хлопали отрывистые выстрелы, потом затрещали автоматные и пулеметные очереди. Слышались чьи-то возбужденные крики и надрывный лай собак. Харман вскочил и выглянул в окно. Лучи прожекторов метались, пытаясь пробить не то густой туман, не то дым, и ничего нельзя было разглядеть. Вдобавок ко всему взвыла сирена, заглушая пальбу.

Совсем рядом раздался тяжелый топот, и силуэты в военной форме метнулись куда-то за угол.

Харман бросился к двери, но что-то остановило его на полпути. Он вспомнил, что ему нельзя ни во что вмешиваться… Стрельба и лай стихали, удаляясь, но сирена выла, не переставая. Помимо своей воли, Харман подошел к кровати, лег и опять перестал существовать.

Когда он вновь открыл глаза, было уже утро. Он лежал на мягкой кровати, рядом с которой, на тумбочке, чернела Библия небольшого формата. Харман взял ее и быстро пролистал страницы в обратном порядке. Затем отбросил одеяло, аккуратно и быстро оделся (одежда его уже была вычищена и даже проглажена) и подошел к окну.

Домик для приезжих, где его разместили накануне, стоял на пригорке, и из окна открывался панорамный вид на лагерь. Харман долго разглядывал его…

Ровные ряды деревянных бараков без окон и с потемневшими от времени стенами. Колючая проволока вдоль бетонных плит в два ряда, предупредительные знаки: ток высокого напряжения. Посередине лагеря – пустынный песчаный аппельплац…

В дверь постучали, вошел солдат, на котором поверх мундира был надет белый передник. Солдат доложил, что готов сопроводить господина обер-лейтенанта на завтрак.

В небольшой, но опрятной офицерской столовой было пусто. Солдат доложил, что господа офицеры уже откушали и отправились выполнять свой долг на благо фюрера и великой Германии, а посему завтракать Харману пришлось в одиночестве.

После завтрака Харман вернулся в свою комнату, и через несколько минут его рапорт коменданту был готов.