"Шел троллейбус первый номер, а в троллейбусе кто-то помер…", дурацки захихикав над собственной шуткой, самые непонятливые сообразили, что салон надо покидать. Тем более, что водитель — молоденькая девушка — уже опускала штанги.

Последними, позвякивая стеклотарой в матерчатой сумке, выходили из салона те два люмпена, что советовали вынести меня на улицу и положить там на лавочку. Один из них, тот что пониже, сумел прихватить на память мою кепку, незаметно сунув ее за пазуху.

Он подумывал и о том, что неплохо было бы поглядеть на то, что у меня в карманах, но присутствие кондукторши его остановило.

Я видел все его действия и отчетливо понимал мысли, но никак не вмешался. Мне была ясна вся тщетность этой попытки, к тому же я и сам почему-то уже никак не ассоциировал себя с лежащим на сиденье телом.

— Ну что же, ты не так плохо выглядишь, — услышал я знакомый голос.

Обернувшись, я увидел отца.

— Привет, сын, — произнес он улыбаясь в седые усы и протягивая руку.

Я машинально протянул свою. И тут до меня дошло, что его внезапное появление абсолютно не удивляет меня, как будто все так и должно было быть. И то обстоятельство, что он умер пятнадцать лет назад никакой роли не играет. Вот он стоит передо мной такой, каким я привык его видеть, даже костюм знакомый- с медалькой участника Великой Отечественной Войны на правой половине груди.

Пожатие рук прошло как-то странно, я не ощутил его физически, но какое-то соприкосновение все же произошло, и понял я это по весьма непривычному моральному удовлетворению, охватившему всего меня целиком.

— Привет, — машинально ответил я, — если я правильно понял происходящее, то я, вроде как, того… помер?