– И больше ты никогда не экспериментировал на людях?

– Больше никогда.

– А у того, что ты делаешь, есть какое-нибудь название.

– Наверное. Может быть, сочувствие?

– Валер… – сказала я, немного стыдясь собственных интонаций. – Мама последнее время замучила своими жалобами… Может быть, ты зайдешь к нам сегодня вечером?

– А он хороший мальчик, – заметила мама уже после Валериного ухода. – Почему ты не познакомила нас раньше?

– Не представлялось возможности, – ответила я.

На самом деле я знакомила их раз семь, просто у моей мамы удивительно избирательная память.

– Такой серьезный, – продолжила она начатую мысль. – Даже с женщинами старше себя здоровается за руку. И совсем не страшный. Я имею в виду, внешне. Только эти очки…

– У него с детства плохое зрение, мама.

– Очень жаль… – рассеянно произнесла она, думая уже о другом. – Почему-то я сегодня чувствую себя необыкновенно легко. Никакой тяжести, представляешь? – Она приблизила губы к моему уху, горячо и щекотно зашептала: – Знаешь, мне даже хочется снова немного потанцевать!

Она как прежде легко вспорхнула с кушетки и прошлась маленьким вихрем по кухне, выполнила несколько фуэте, широко вздымая полы теплого домашнего халата, прежде чем уперлась в мойку.

Неожиданно возмутилась:

– Надо же, вконец обнаглели! Средь бела дня!

По кафельной стене от мойки медленно ковылял большой коричневый таракан.

Мама быстро стянула с ноги шлепанец, привычно занесла для праведного шлепка и вдруг остановилась, раздумывая. Неуверенно позвала:

– Эль, убей ты. У меня, представляешь, рука не опускается. Он так хромает… совсем как я.

Поправила упавшие на лицо волосы, натянула шлепанец, сказала: