Гипоталамус задыхался, уткнувшись лицом в пухлую грудь своей кормилицы Амас. Туго запеленутый, он извивался, крутил головой, норовя вытолкнуть языком толстый пористый сосок, но рука Амас, железным обручем сжав затылок, продолжала вдавливать его носом в потную мякоть груди, и в его разверзнутый для крика рот струилась приторно-сладкая клейкая жидкость. Гипоталамус фыркал, захлебывался, тужился, он чувствовал, как липкие струйки стекают по подбородку на грудь, на живот, приятно щекочут спину, тело его разомлело, словно погруженное в теплую ванну, он глубоко вздохнул и медленно приоткрыл глаза.

Он увидел улыбающееся лицо сестры милосердия. – Пейте, голубчик, – ласково сказала она. – Надо вам силенок набираться. Иначе вам не то что сутки, а и часа не выстоять в Большой Раковине… И она снова ткнула ему в рот склянку с соской. Неразжимая зубов, Гипоталамус мотнул головой, острая боль пронзила шею, он застонал и потерял сознание.

Когда Гипоталамус опять открыл глаза, он увидел, что лежит посреди большой больничной палаты. Впрочем «лежит» не то слово, он был подвешен к потолку с помощью сложной системы кронштейнов. На нем было с полцентнера гипса, в котором Гипоталамус походил на только что отлитый и оставленный сушиться памятник. Вокруг стояли люди в белых халатах и, поглядывая на него, о чем-то тихо беседовали. Гипоталамус скользнул по ним взглядом: у многих из-под халата выглядывала серая полицейская униформа.