А впереди совсем уже рядом перекресток. Направо — остановка маршрутки, но там сейчас пусто… А прямо, но раза в два дальше — метро. Вот именно: дальше. Туда я точно не добегу. Так что лучше и не бежать. Лучше бы развернуться навстречу пьяным скотам. Не убьют же они меня! А если и убьют — какая разница, сейчас подохнуть или через полгода? Ведь точно уже настоящий конец замаячил: под онкологию никого вместо себя подставить нельзя. Или все-таки можно?

За перекрестком — мешковатая фигура в застиранной до белизны джинсе. Сидит на углу под стеной в пятне фонарного света, теребит гитарные струны и нудит без конца все ту же «Лучину». Нищий? Нет, судя по голосу (а иначе и не разобрать) — нищенка. И, похоже, не старая. Из прохожих вокруг лишь пара-тройка смутных торопящихся силуэтов, да еще редкие автомобили проносятся на не городских скоростях. А эта выставила перед собой пластиковую кружку для подачек и ноет, ноет…

А топот за спиной почти уже рядом, уже точно мне не успеть ни в метро, ни…

Я совсем было решил остановиться, как вдруг в галдеже пьяных уродов прорезалось новое:

— Слышь, Куцый, это кто воет? Это тот козел воет?

— Не, мля, это вон кобыла какая-то.

— Баба? А чего она, мля, воет? Аж так ей — гы-гы! — хочется?

И я бросился через перекресток. Не думая. Как всегда. На таком расстоянии не только глаза — лицо уличной певицы толком не различалось. И все же я сумел заметить под козырьком ее джинсовой бейсболки мимолетный взблеск небесной пронзительной синевы.

…Пробегая мимо нищенки, рвануть за гитарный гриф. За какую-то долю мига я успел представить себе и это, и то, что будет потом. Жалобно, по-человечески простонет гитара, брякнувшись об асфальт позади меня; возмущенно завопит побирушка, бросаясь к своему сокровищу… и прямиком под ноги моим преследователям… а они ведь и без того уже успели ее нехорошо заприметить…