И словно бы грянется об землю чувал с отрубями; сиплый голос выкрикнет остервенело что-нибудь вроде:

— Ах ты, козлиха! Да я ж тебя, мля!

И — возня, удары, пронзительные тонкие вскрики…

А передо мной в нескольких шагах окажется вход в метро. И никто-ничто не помешает юркнуть туда. Даже не юркнуть, а просто войти. И — домой. Целых, может, полгода еще жить. Живым. Даже не побитым. Опять.

Господи, неужели оставшийся мне клочок жизни должно отравить новое «как всегда»?!

Хватит!

Можно, нельзя ли по-всегдашнему обмануть смерть, которая от болезни; проклятие это, всегдашнее, или благодеяние — хватит с меня!

Омерзительно резануло по ушам. Мне даже вообразилось было, что это мои подошвы с тормозным визгом проехались по мостовой, когда я попытался, не сбавляя прыти, развернуться на сто восемьдесят. Но визжали настоящие тормоза. Как ни редки были автомобили здесь и сейчас, но проезжая часть — скверное место для безоглядливой беготни. Шофер вылетевшей из-за угла «Нивы» отчаянно старался спасти мою даже мне уже не нужную жизнь; машину от его стараний занесло поперек дороги, но добился он лишь того, что двинул меня не бампером, а бортом. Ну и силу удара ослабил. А только я все равно отлетел метров на пять, да еще и об асфальт здорово приложился.

Шофер полез было наружу, и тут кто-то из пьяных скотов с ходу ляпнулся об машину. Ударил такой взрыв мата, что несчастный водила, захлопнув дверь, рванул наутек, едва не проехав по моим ногам.

Ушибившийся об «Ниву» сгоряча ломанулся вслед за автомобилем; нищенка выронила гитару (брякнувшись о тротуар, инструмент простонал совершенно по-человечески), метнулась ко мне — помогать, наверное… и столкнулась с братком.

Тот и ее сшиб, и сам грянулся, как чувал с отрубями.

Потом был вопль, от которого чуть не поразлетались стекла в окрестных домах: