— Ах ты, козлиха! Да я же тебя, мля!..

Набежали остальные подонки. И — возня, удары, пронзительные тонкие вскрики…

Вот так. Проклятие не обманешь. А благодеянье — подавно.

Я отчаянно забарахтался, но встать не сумел ни с первой попытки, ни со второй. Вообще-то удар мне минулся на удивление благополучно — ну, гудеж в голове, ну, колено рассадил… и бедро… но ничего, похоже, не сломано. Вот только асфальт подо мною вздумал корчить из себя палубу в шторм.

А искателям пьяных развлечений окончательно не до меня.

— Слышь, Куцый, а она ваще сопля. И чистая, не бомжовка.

— Плоская слишком, мля. Это, может, ваще пацан?

— Ща узнаем…

Крик. Рыдающий, истошный: «Не надо!!!».

Возня.

Всхрап:

— Ах, ты кусаться, мля?! Ах ты… Н-на!

Удар.

Стон.

Мне, наконец, удалось привстать, развернуться, увидеть груду мужичьих туш, торчащие из под нее тонкие, отчаянно дергающиеся ноги…

Треск рвущейся материи.

Крик.

Гогот:

— Вот те, мля, и пацан!

Где-то неподалеку грохнуло, захлопываясь, окно.

Чьи-то приближавшиеся было шаги (размеренные, тяжелые) запнулись, и вдруг зачастили, делаясь тише, тише…

А совсем неподалеку светится теплой желтизной вход в метро, и никого нет между мной и этим манящим свечением. Нужно только встать. Слышишь, ты, георгиевский кавалер ордена Славы?!

Встать!

Их было всего трое, этих подонков; они были увлечены подоночьим своим занятием и они были пьяны. А потому мне сперва все удалось.

Ногой в печень, ребром ладони по жирному чавкнувшему загривку и снова ногой — по роже, исковерканной тупым удивлением.

Вздернуть девчонку с асфальта; рывком оправить на ней съехавшие до по-детски острых коленок джинсы и прочее; несколько шагов протащить ее, артачащуюся с перепугу, по направлению к спасительному янтарному свету, пихнуть в спину: «Беги же, дура!» — и обернуться навстречу опамятовывающим гадам.