Я свернул лёгкие и направился к своему дому, заполняя тишину ночного двора шуршанием своих ног. Прав был Красноглазый, это немедленно надо записать. Потому что кто-то сможет это прочитать.

Но как несправедливо, думал я, сметая осколки бутылок с пола. Были люди, которые чувствовали то, что чувствовали, а не то, что должны. И думали своими словами. Строили города и давали им имена. А мы — проживаем чужие чувства по записанному сценарию? Хватаем из памяти их слова, когда своих не хватает?

Я расправил холодную постель. Лёг, распустив лёгкие. Одинокое я существо, — пожалел я себя. Ну и как теперь жить со всем этим? Гнилым изгоем, как Красноглазый? А хотя не всё ли равно, раз уж ты не сам по себе живёшь. А это слово… На-се-ко-мое. Бедное я насекомое. Копия души какого-то человека. Который жил себе, умел сердиться на жену и освежитель воздуха, пока не завизжали тормоза.

А может, думал я, засыпая, и он тоже иногда задавал себе вопросы? Ведь не он же придумал слова «освежитель», «любовь», «справедливость», «множество» или «мышьяк». Быть может, раз уж мы с ним плывём в разных направлениях по одной и той же волне…

Фууу, раззевался я что-то. Спать… спать усталые игрушки.

Быть может, он тоже задумался, но не после, а перед уколом ревности. Ворочался в постели и стал задавать себе вопросы, откуда взялись все эти слова и понятия. В его голове. И в голове туповатого соседа. Одновременно. Вот, скажем, «множество» — это что? А справедливость — это как? Всем поровну, всем по заслугам или всем по потребностям? Откуда мы взялись в своих коконах и куда уйдём? Мы ж ни черта этого не понимаем, думал он, это придумали какие-то другие — сложные, большие существа, мысли которых мы теперь проживаем. Как игла граммофона… как граммофонная игла… скользит… Прав был Генка, от этого точно не позеленеешь. Как граммофонновая игла скользит по граммофонновой пластинке.