Приезжим человеком тётя Маня назвала меня, а Феде, когда он стал усаживаться в машину, сказала не то в шутку, не то всерьёз:
— Если и в другой раз, Феденька, не погостишь, ох и рассердимся мы с Тимошей на тебя, ох и рассердимся!
— Ну что ты! Непременно погощу, — посулил Федя и хлопнул дверцей.
Ночная деревенская улица отозвалась гулким эхом. Мотор зафыркал, фары вспыхнули.
— Ого! — удивился Паша, а я зажмурился.
А когда я глаза открыл, то на лужайке под окном было пусто. Только далеко-далеко за околицей в поле полыхнул, пропал и опять полыхнул очень длинный и очень яркий свет.
— Уехал, — вздохнула тётя Маня. — Пора и нам на покой.
ИЗБУШКА
Избушка моя оказалась древней. Ставил её тут во дворе для всяких домашних надобностей, наверное, ещё хозяйский дедушка, а может, и прадедушка.
В ней было темно. От печки пахло холодным дымом. В стене напротив двери, отражая тусклый свет фонаря, поблёскивало чёрными стёклами совсем крохотное оконце, под оконцем стояла на толстенных ножищах деревянная лавка. Шустрый Паша попытался её покачнуть, испробовал, крепкая ли; тётя Маня бросила сверху бараний тулуп и цветастую, в алых разводах, подушку:
— Чем богаты, тем и рады.
Я сразу снял с плеча фотоаппарат и спрятал его под изголовье, подальше от Пашиных глаз. А то, думаю, он и Федин подарок начнёт вертеть, обстукивать, добираться до всего, что есть там, внутри.
Но Паша занялся иным, более важным делом.
Паша распахнул свои длинные руки, быстро прикинул расстояние от оконца до середины потолка и объявил:
— Два метра с четвертью. Завтра же принесу кусок электрошнура, подвешу и здесь электролампочку.
— Подве-есишь, — насмешливо отозвалась тётя Маня. — Ты лампочек-то своих и так везде понавинтил, счёту нет. Висят, как груши, и не горят.