— Если висят, значит, загорятся, — засмеялся Паша и только хотел сказать что-то ещё, как вдруг над головою у нас сильно зашуршало и посыпалось. По чердаку избушки как будто бы кто пробежал на быстрых и мягких лапках.

— Кыш! — затопала тётя Маня. — Кыш!

— Кто это? — уставился я на потолок.

— А бог его знает… Может, сквозняк, может, мыши. Избушке-то в обед сто лет, сплошная рухлядь.

Паша тоже глянул на потолок, а потом на меня и весело, как будто я маленький, припугнул:

— Это старички-домовички на чердаке возятся. Говорил я тебе, оставайся с нами, а теперь вот сиди один и дрожи.

Но опять тётя Маня не дала ему как следует развернуться:

— Балаболка ты, Паша! Ну что городишь всякое на ночь, когда человеку тут спать? Шагай отсюда, шагай!

Хозяйка и шеф Паша прикрыли за собою дверь. Я послушал, как, громко переговариваясь и пересмеиваясь, они идут через тихий двор к дому, а потом поднял оставленный у порога фонарь, приоткрыл закопчённое стекло и дунул под него. Язычок пламени угас, на минуту запахло керосиновой гарью, и в избушку хлынула тьма.

Лежать на лавке под тёплым тулупом было уютно. Я слушал таинственное шуршание на чердаке, вспоминал все нынешние разговоры, встречи и тихонько сам про себя улыбался: вдруг да завтра здесь мне и вправду повезёт на чудесный снимок? Избушка такая славная, что ей только домовичков да курьих ножек и не хватает…

— Избушка, избушка, стань задом к лесу, ко мне передом, — совсем счастливо прошептал я и тут же заснул.

ПЛЮХАНЬЕ И БУЛЬКАНЬЕ

Проспал я крепко всю ночь и даже всё утро. Разбудило меня очень странное плюханье и бульканье. Не открывая глаз, я подумал: «Неужто ко мне и в самом деле пожаловали старички-домовички? Нашли тут вчерашнее ведёрко с водой, опрокинули и теперь шлёпают босиком по мокрым половицам… Ну что ж! Тут-то я их и сфотографирую!»