— Ах, успокойся, пожалуйста, — прошептал Дерек. — Смотри, — он выглядел слегка взволнованным, — видишь человека, вон там?
— Какого человека? Вестибюль кишел людьми.
— Вон того, маленького, с усами. Видишь? Это Лузли; я уверен, что он следит за мной.
Она увидела того, о ком он говорил: это был маленький, выглядевший одиноким человек с запястьем у уха, словно проверявший, идут ли у него часы. На самом деле, стоя в сторонке, у края толпы, он слушал свое микрорадио.
— Иди домой, дорогая, — сказал Дерек Фокс. — Я зайду через час.
— Скажи это, — приказала Беатриса-Джоанна. — Скажи прежде, чем я уйду. –
— Я люблю тебя, — произнес Дерек одними губами, словно через оконное стекло.
Эти слова, которые говорит мужчина женщине, были непристойны в этом обиталище антилюбви. Лицо Дерека исказилось так, словно он жевал лимон.
Глава 6
— Но, — продолжал урок Тристрам, — Интерфаза, конечно, не может длиться вечно.
Вдруг его лицо исказила маска боли.
— Шок, — проговорил Тристрам. — Правители шокированы собственными крайностями. Они обнаруживают, что мыслят еретическими категориями, думая о греховности человека чаще, чем о его врожденной добродетели. Они ослабляют меры принуждения, а результатом является полный хаос. Но к этому времени разочарование достигает крайней степени. Оно не может больше подталкивать государство к репрессивным действиям, в результате чего развивается некий философский пессимизм. Другими словами, мы втягиваемся в Августинскую
фазу, в Гусфазу, где ортодоксальной является точка зрения, представляющая человека греховным созданием, от которого нельзя ждать ничего хорошего. Еще одна фантазия, джентльмены, которая затмевает реальность. Со временем становится ясно, что в социальном смысле человек ведет себя гораздо лучше, чем вправе был ожидать любой пессимист— августинец, и поэтому начинает появляться что-то вроде оптимизма. И снова восстанавливается пелагианство. Мы опять в Пелфазе. Колесо совершило полный оборот… Вопросы есть?