И мы едим маринованные грибы, которые вместе с какой-то пряной травой плавают в светлом, насыщенном волокнами рассоле.

За нашим столом вдруг оказывается странный акробат в болтающемся трико и справа от него какой-то горбун в маске и в белом льняном парике.

Рядом – незнакомая женщина; и все смеются.

Вот только как он сюда проник – с этими? Я оборачиваюсь: кроме нашей компании в зале никого.

«Ерунда, – думаю я себе, – ерунда!»

Стол, за которым мы сидим, очень длинный, и большая часть скатерти, свободная от тарелок и бокалов, белоснежно искрится.

– Мсье Фаллоид, станцуйте же нам, – кто-то из господ похлопал акробата по плечу.

«Уже без церемоний, – грезил я, – ви… видимо, он давно сидит здесь, этот… этот… это трико».

И я смотрю на горбуна, и наши взгляды встречаются. Белая лакированная маска и поблекший светло-зеленый камзол, сильно изорванный, весь в заплатах.

Оборванец!

Его смех напоминает звук какой-то жуткой трещотки.

«Crotalus! Crotalus horridus!»

Рука юной кокотки уже под столом, на моем колене. Я перехватываю ее.

– Меня зовут Альбина Вератрина, – прошептала девица запинаясь, словно посвящая меня в тайну.

Она придвинулась вплотную, и я смутно припомнил бокал с шампанским, вылитый мне на манжеты. Ее платье источало такой пряный запах, что я с трудом сдерживался, чтобы не чихнуть.

– В общем-то, ее зовут Жермэ – фрейлейн Жермэ, да будет вам известно, – громко сказал доктор Циттербайн.

Акробат хохотнул, посмотрел на нее и, словно извиняясь, пожал плечами.

Глядя на него, я не мог сдержать отвращения: с его шеи свисали бледные складки омертвелой кожи – что-то похожее на зоб индюка, только на манер жабо.