Там покой, вечный покой.

И никаких страхов перед завтрашним днем.

Там вечное безмолвное настоящее, которого вы никогда не знали; там нет ни прошлого, ни будущего.

Там простерлось вечное безмолвное настоящее, которого вы никогда не знали!

Это тайные ячейки между секундой и секундой в сетях времени…

Слова горбуна отзываются в моем сердце страстной мелодией, я поднимаю глаза и вижу, как падает платье и девица сидит у него на коленях голая. Верхняя часть ее тела – какая-то фосфоресцирующая туманность, от ключиц до бедер.

Он погружает в нее пальцы, и там что-то дребезжит, как басовая струна, а наружу с грохотом вываливаются куски известковой накипи. Вот оно, чувствую я, смерть как накипь.

Тут середина скатерти начинает медленно вздуваться огромным белым пузырем, струя ледяного воздуха рассеивает туман. Становятся видны сверкающие струны, которые тянутся от ключиц проститутки к ее бедрам. Женщина-арфа!

Горбун импровизирует на ней тему смерти, которая выливается в какой-то странный гимн:

Меня охватывает ностальгия по смерти, я жажду смерти.

Но в сердце темным инстинктом взбунтовалась жизнь. Жизнь и смерть встали угрожающе друг против друга; это уже судорога.

Мои зрачки неподвижны, акробат склонился надо мной, и я увидел его болтающееся трико, зеленоватую шапочку с мушками и бледное жабо.

«Каталепсия», – хотел прошептать я и не мог. По тому, как он переходил от одного к другому, выжидающе заглядывая в глаза, я понял, что все мы парализованы, а он – ядовитый мухомор.

Нас накормили мухоморами с Veratrum album

Все это лики ночи!

Я хотел громко крикнуть – и не мог.

Я хотел повернуть голову – и не мог.