Я никогда не жил дома, поэтому к тюремным условиям привык очень быстро. Во многом жизнь за решеткой была похожа на детдомовскую. В чем-то, правда, она оказалась строже. Но и беспредела было меньше.

 Время в неволе тянулось ужасно медленно. Я не бычил, но и не позволял себя зачмырить. Несколько раз мне пришлось вступать в серьезные стычки. Дрался я умело и отчаянно, и тюремные задиры в какой-то момент поняли, что от меня лучше держаться подальше. В кодлы и семейки я не стремился. Общение с другими меня скорее утомляло, чем доставляло удовольствие. Единственным обстоятельством, причинявшим мне страдание, являлся вопрос: почему моя родная мать отказалась от общения со мной? Что со мной не так? Я вертел этот вопрос в голове и так, и сяк, однако не мог найти хоть сколько-нибудь приемлемого ответа. Не стоит, наверное, даже упоминать о том, что за все восемь лет мать не прислала мне ни одного письма, и ни разу не приезжала на свидание.

 На истину походило разве только предположение о том, что мама боится моего уродства. Но сам я от него не страдал. Я видел, что творят в тюрьме с обладателями смазливых мордашек. Меня же обходили стороной. Во многом благодаря именно безобразному пятну у меня на лице.

 Когда я вышел из тюрьмы, мне было двадцать два года. Я чувствовал себя глубоким стариком, прожившим не одну жизнь. На воле меня никто не ждал.

 Я решил поехать в Москву. Деньги на первое время у меня имелись. Копеечная зэковская зарплата за восемь лет образовала более-менее приемлемую сумму. В столице я снял комнату у бабульки в Свиблово.

 На зоне я закончил ПТУ, мог работать физически. Однако найти работу мне не удавалось. Меня не брали даже на самые паршивые, самые черные работы, куда без проблем устраивались все бывшие сидельцы. Кроме меня…